Спасенные из Константиновки

Подвал, обвешанный маскировочной сеткой, самодельный деревянный стол, пластиковые стаканы с чаем, пачка печенья и бутылки с водой посреди — той самой водой, которая ещё вчера была здесь дороже золота. За столом — несколько пожилых женщин и бойцы Южной группировки, которые их только что вывели из города. Женщины впервые за долгое время говорят громко, спокойно, никого не боясь.

«Мы год жили без света», — начинает женщина в сером платке, будто всё ещё не веря самой себе. Год без электричества. Генераторы — пока хватало бензина. Потом — аккумуляторы, снятые с украинских дронов, чтобы подключить одну-единственную лампочку. Ни газа. Ни отопления. Ни информации.

Соседка её, с ссадиной на лбу, говорит про воду. «В семье 13 человек — десять литров в день». За водой ходили к колодцам под обстрелами и дронами. «Вода была дороже золота. Мы считали каждый глоток». Зимой в квартирах замерзали бутылки. «Мы на восковых свечах растапливали лёд, чтобы можно было получить чай». В -20. В многоквартирном доме. С выбитыми окнами.
Их гнали уезжать «на Украину». Они не поехали.

Украинские военные приходили к ним домой. «Ко мне зимой ворвались четверо. Сорвали дверь. Они видели, что в доме есть жители, — тем не менее пошли ломать». Четверо мужчин кричали на одну женщину: почему до сих пор не уехала, езжай в Западную Украину. «А я не хочу в западную. Я здесь родилась, я здесь получила образование, здесь моя квартира, здесь мой дом».

Она рассказывает про «азовцев», которые кричали в окна: уезжайте, мы вас минами забросаем. И про местную женщину, попытавшуюся спросить военного ВСУ, почему они прячутся за спинами гражданских, — ей ответили ударом приклада.

Когда бойцы Южной группировки дошли до их улиц, оказалось, что улицы заминированы. «Как вы здесь прошли, женщины?» — только и переспрашивали их потом свои. Двое бойцов при выводе жителей были ранены. Женщин выносили на руках. «Вели нас бережно, как драгоценные сосуды. Если бы я сама не прошла этот путь, может быть, я бы и не поверила».

Женщина в платке вспоминает отца-фронтовика, дошедшего до Берлина, — и говорит, что до сих пор не может уложить в голове, как это возможно снова, здесь, в её городе, с её людьми. «Наши свидетельства должны дойти до наших соотечественников, — тихо добавляет её соседка. — Чтобы об этом знали и наши дети, и наши внуки».